«Вишневый сад» Антона Чехова – «программное» произведение. Всем нам приходилось читать этот классический текст в школе, кропать по нему сочинения, отвечать на каверзные вопросы на экзаменах – от старорежимных устных до письменных ЕГЭ. Правда, разъясняя школярам смыслы, учителя в разные времена толковали пьесу по-разному. Не обходилось дело и без идеологической подоплеки. Так, был период, когда Лопахина буквально превращали в «человека труда», который всяко полезнее бездеятельной интеллигенции, потому и «право имеет» прибрать к рукам имение Раневской…

В чеховской пьесе – тринадцать героев, у каждого – свой характер, своя история и своя боль. Объединяет всех, разве что, идущая с торгов усадьба. Прибавить (как нынче принято в режиссуре, часто переламывающей авторские диалоги «под себя») некого и нечего, разве что, напротив, подубавить… Лабецкий, как вечный сторонник эксперимента «на грани», это и делает. Делает ювелирно, деликатно, создавая завораживающий спектакль-магию, в котором пролог задаст песочная анимация, простое зеркало будут поворачивать для героев время вспять, золотые монеты станут рассыпаться в пыль, вишневый сад затягиваться туманом словно из «Сумерек», а громкий поворот ключа в замке подпишет смертный приговор…

Внутренние помещения дома Раневской, обозначенные плетеными креслами-качелями, подвешенными к колосникам, отделят от теней живущего на заднике безлиственного вишневого сада высокие готические арки. Этой подвижной деталью (арки обладают фантастической способностью складываться-раскладываться и вращаться) художник Марина Суровенкова четко задает месту действия мистический компонент. В такой архитектуре и неожиданно глубокой для небольшой сцены «Святой крепости» перспективе, подернутой вечной дымкой, может случится что угодно… И действительно, сцена окажется наводнена не только странными чудесами, но и странными людьми-тенями, существами-видениями, застрявшими в прошлом, нуждающимися, как минимум, в серьезной психологической помощи. Глядя на выведенных Лабецким героев, остро понимаешь: так, без будущего, жить нельзя.

Первой в ожидающей приезда Раневской усадьбе зрители увидят вооруженную пипидастром чистую эротику – Дуняшу-Арину Лабецкую: перед прибытием хозяйки она скидывает с кресел укрывные полотнища и смахивает повсюду пыль. Потом пройдет через сцену Лопахин-Дмитрий Тумурук, возникнет призрак-память юной Раневской-Ирина Кокрева – как стигма мистического волнения, содрогающего усадьбу с нерешенной судьбой. Но «прямоточную» Дуняшу, девицу на выданье, мистика мало волнует: куда интереснее ей мужской потенциал Лопахина, которому она, помахивая все тем же пипидастром, то квас подаст, то про предложение, сделанное Епиходовым перескажет, то продемонстрирует ножки, обтянутые сетчатыми чулками. Лопахина она чует прямо-таки звериным чутьем. Не так уж безобидна эта зацикленная на замужестве Дуняша. Чуть позже тем же предложением Епиходова она забуллит Аню (Мария Суворова), интонационно покажет свое презрение к Варе, будет строить планы на «заграничного», холеного, пышущего здоровьем Яшу (Арсений Стратитчук), насмехаться над не знающей счету деньгам хозяйкой, да «клеиться» к студенту Пете… Если кто тут и подходит к завтрашнему дню практически, так это героиня Лабецкой: приставать она будет практически ко всем лицам мужского пола, надеясь именно за их счет обеспечить свое личное счастье.

Следом за явлением первых героев чудесным образом возникнет в инвалидном кресле Раневская (блестящая работа Ольги Гуриной!), внесет ее чемоданы зацикленная на работящей скромности Варя (Валерия Кондрашева). Характеры обеих обозначаются сразу: Варя – дочь-родитель при родительнице-ребенке, безнадежно застрявшей в былом. В голове ее матери – сплошь Париж (Раневская поначалу говорит с акцентом, но незаметно утрачивает его в разговоре с братом), а не идеи спасения имения. Но Париж, вместе с парижским любовником, живущим за ее счет, родовое гибнущее поместье, утонувший здесь сын Раневской, семейные фото в рамочках на стене – все это прошлое, требующее забвения ради завтрашнего дня. Увы, героиня упорно носит с собой ненужную поклажу былого, не дающую ей «взлететь», губит свою и чужие жизни. Седая старуха поначалу, она, окунувшись в прошлую, молодую, связанную с вишневым садом жизнь, вдруг станет яркой молодящейся брюнеткой. Но вспять время не повернешь, прошлое тянет только назад, самообманом долго не проживешь и реальность не обманешь. Оттого ей так и не случиться слиться воедино с призраком-памятью юной Раневской, которая явится ей в чудесном волшебном зеркале. То же зеркало покажет и старику Фирсу-Евгению Никитину его молодой, мужественный облик. Но нынешний Фирс так же, как и его хозяйка, живет по «накатанной схеме», поет «под одну шарманку», заботится о других не от любви, а от жесткой привычки прошлого, оттого и смиренно принимает в финале обстоятельства своей скорой смерти.

Герой Виталия Стратичука – Гаев, вовсе живет вне времени: он поверхостен и легкомысленен, может со смехом говорить о страшных событиях в домашнем кругу, тоже не чувствуя остроты текущего момента, не имея устремления в иную, полную радости и перемен жизнь. Застыла в комплексе вечной сироты так и не ставшая взрослой Шарлотта-Евгения Смирнова, вооруженная ружьем (ах, как выразителен ее диалог с носителем несчастной любви и пистолета Епиходовым-Владимиром Павлухиным!). Все эти люди не живут, не совершают поступков, не движутся вперед, а как на вечеринке с оркестром, устроенной Раневской, несутся цирковых галопом по кругу, застревая во времени, но не принимая его хода. Даже внезапно попавший в денежный поток вечный должник Симеонов-Пищик (чудесный Максим Гладков) здесь бездумно бездеятелен и невнимателен к самому себе: штаны у него коротки, а челка стоит параллельно подмосткам. И успешен-то он становится не от того, что живет будущим, как нашедшие на его участке глину англичане, а «по случаю», нечаянно…

Куда там Лопахину, пытающемуся указать честной компании на неумолимость бегущего вперед времени, объяснять таким про спасение имения от неизбежной продажи! Время в присутствии подобных особ словно останавливается, потому что фиксированы они только на собственных множественных комплексах. Зато, насмотревшись на этих людишек, новый хозяин вишневого сада, который уж и порубят скоро, хоть и с трудом, но освобождается от собственного тянущего назад прошлого – мучающей его долгие годы любви к покровительнице Раневской. Заодно и от Вари, что хоронит из-за психологических проблем свое собственное счастье…

Лабецкий свободно обращается с чеховским текстом. Нет, не меняет смыслы – просто сдвигает или сокращает отдельные фразы, обостряя тем самым действия героев, добавляя в них режиссерской волей «феллиниевщинки». А как иначе можно определить шествие бобров, пытающихся собрать из отдельных пазлов цветущий, а ныне утративший свой цветущий, молодой убор вишневый сад? Сами же подточили… Неожиданно убирая классические рассуждения Пети (Антон Родионов) и Ани о совместном счастливом будущем (идеальное противопоставление линии Дуняши!), автор спектакля упрямо складывает свой режиссерский пазл, ведя зрителей к мудрой мысли – пониманию, что главное в жизни не мечтания, а своевременное расставание с прошлым, действие, отсутствие расчета на кого-то стороннего, иначе все – пустые разговоры, застой, нелюбовь и смерть. Кстати, она тут, рядом, порой проходит мимо в виде Прохожего (сумрачный Ильдар Басыров), несущего с собой совковую лопату, и она/он же неведомым путем входит в закрытый наглухо невнимательными, упивающимися своими проблемами хозяевами дом – за Фирсом, единственной легкой добычей, итожащей свое никчемное бытие. Остальные пока «вне доступа», идут-едут, куда неизвестно, неизвестно зачем, думают, что движутся, но остаются в своем прошлом, не делая ни шага в будущее… Вот она, магия режиссуры: все ясно и без лишних слов.